Революционные изменения 1917 года затронули всю структуру экономики и управления России. Особенно это негативно отразилось на только формирующейся строительной отрасли, которая из-за более насущных политических задач финансировалась государственным бюджетом по остаточному принципу. К тому же ни в составе Временного правительства, ни в составе первого Совнаркома не нашлось места профильному министру или наркому. Крохи капитального строительства в РСФСР курировал Высший совет народного хозяйства при Совнаркоме. Но на рубеже 10-20-х годов ВСНХ было не до капстроительства и возведения жилья. Пределом мечтаний оставалось восстановление и поддержание хоть в каком-то работоспособном состоянии жилья и коммунальной инфраструктуры. В лучшем случае речь могла идти о косметическом ремонте жилых зданий.
Новые власти не имели средств на возведение жилых строений, зато обладали политической волей для поддержки своего идеологически близкого класса – городского пролетариата.
До октября 1917 года его положение трудно было назвать завидным. Проблема крылась в большой концентрации рабочих и неподобающих условиях их жизни из-за невероятной скученности. С момента отмены крепостного права в империи рост городского населения стал галопирующим. Если по переписи 1851 года в российских городах проживало 3,482 миллиона человек, то по переписи 1867 года таковых оказалось уже 8,157 миллиона, в 1897 году – 16,785 миллиона, а в 1914 году – 26,298 миллиона. Население Ростова-на-Дону за тот же период выросло с 18 до 120 тысяч человек, Казани – с 61 до 206 тысяч, Царицына – с 7 до 117 тысяч, Нижнего Новгорода – с 41 до 111 тысяч, Екатеринбурга с 19,8 до 71 тысячи.
Исследователь Николай Козеренко в вышедшей в 1928 году книге «Жилищный кризис и борьба с ним» изучал условия функционирования в России предприятий с числом рабочих более 1 тысячи: «Оказалось, что к 1902 году таких предприятий у нас насчитывалось 302 с общим количеством рабочих 710 тысяч. Между тем в Германии… насчитывалось только 296, с общим количеством рабочих в 563 тысячи… а в необычайно развитой Бельгии… количество предприятий с количеством рабочих более 500 равнялось 184 со 160 тыс. рабочих».
То есть концентрация городского промышленного пролетариата в стране была самой крупной в Европе.
Британские экономисты и социологи Сидней и Беатрис Уэбб отмечали в своем вышедшем в 1935 году исследовании «Советский коммунизм – новая цивилизация?»: «Согласно специальному расследованию, проведенному в Санкт-Петербурге в 1908 году, только 40% рабочих текстильной промышленности жили в отдельных комнатах; остальные ютились в переполненных бараках, где у них были койки. В среднем рабочая семья имела в распоряжении около трех квадратных метров жилой площади. И это в Санкт-Петербурге, где рабочие жили в относительно лучших условиях, чем в иных местах».
В Москве в 1912 году 24,5 тысячи малогабаритных квартир арендовали сразу 325 тысяч рабочих и служащих со скромным достатком. В каждой из 13 тысяч однокомнатных квартир проживали от 4 до 10 человек. В Одессе в 22 тысячах «однушек» – более 100 тысяч жильцов.
При этом подавляющее большинство переселенцев были сельскими жителями, сохранявшими устойчивые связи с деревней и, по сути, деревенский уклад жизни в городе. Согласно докладу Московской городской управы о жилищных условиях Белокаменной, представленному в 1914 году, отмечалось, что «Москва по преимуществу город крестьянский», так как здесь еще по переписи 1912 года насчитывалось около 78% крестьян. Естественно, что малопритязательные селяне не предъявляли повышенных требований к местным жилищным условиям.
Историк Игорь Орлов говорит о том, что в Петербурге в 1912 году было около 150 тысяч «угловых жильцов» (снимавших угол в квартире), а в Москве в коечных помещениях проживало более 20% населения. Эти прототипы советских коммуналок представляли собой разгороженные предприимчивыми собственниками с помощью ширм или тонких фанерных перегородок комнаты с общими кухней, ванной, ватерклозетом (если нужник не располагался на улице).
В 1913 году 58% рабочих жили в общежитиях, которые предоставляли им владельцы заводов и фабрик. Исследователи подчеркивают, что «обычно под этим также подразумевались казармы с лежаками, расположенными двойными рядами. Подобные условия существовали в традиционных промышленных районах, например, в центрах текстильной промышленности условия жизни обычно были настолько отвратительны, что в одной комнате могло обитать до 40 рабочих, которые спали на лежаках, занимая площадь всего 1,5-2,5 кв. метров на человека».
Условия проживания были максимально спартанскими. Водопроводы работали в 200 из 1084 городов страны, и только 10% домов в них подключались к системе водоснабжения. В 23 городах существовала центральная канализация, но только 3% домов были к ней подключены. Всего 5% жилых помещений в городах электрифицировались. Уличное электрическое освещение функционировало лишь в 134 городах.
Такой багаж остался в наследство большевистским властям от прежнего режима. С ним и предстояло решать жилищную проблему пролетариата. К этому новые власти подошли со свойственной им радикальностью.
20 августа 1918 года вышел декрет ВЦИК «Об отмене права частной собственности на недвижимости в городах», который ликвидировал право собственности на частные дома, если их стоимость была не менее 20 тысяч рублей или если чистый годовой доход с найма превышал 750 рублей.
«В городских поселениях с числом жителей свыше 10 тысяч человек отменяется право частной собственности на все строения, которые вместе с находящейся под ними землей имеют стоимость или доходность свыше предела, установленного органами местной власти», – говорилось в декрете.
Перепись 1923 года зарегистрировала в стране 2 175 028 домовладений с 2 569 995 жилыми строениями, из которых подверглись национализации и муниципализации 438 864 (18%).
Национализировались в первую очередь наиболее крупные и благоустроенные домовладения. Поэтому в этих 18% строений на самом деле проживало около 40% городского населения страны, а в европейской части РСФСР – даже 45%.
Национализированное жилье передавалось в распоряжение органов местной власти, которое за неимением возможности строить начало «уплотнять». То есть переселять пролетариат из бараков, подвалов, полуподвалов, общежитий в «дома буржуазии» на излишек территории из расчета одна комната на одного взрослого человека (согласно инструкции Наркомздрава, две квадратные сажени на взрослого человека – около 9 квадратных метров). В сильно перенаселенном Петрограде жилая норма на человека была снижена до 8 квадратных метров.
Районные жилищные советы выдавали нуждающимся ордера, на основании которых образованные из просоветски настроенных активистов домовые комитеты определяли им квартиры под уплотнение за счет «буржуазно-паразитических элементов». Процедура уплотнения была прекрасно показана в фильме «Собачье сердце» главой домкома Швондером.
Михаил Булгаков по себе знал, о чем писал. В его московской «нехорошей квартире» – коммуналке № 50 по Большой Садовой, в доме № 10, кроме него с женой, жили еще 16 человек: краскотер 2-й Московской фабрики Гознака, приемщица Первой образцовой типографии, торговка пирожками, рабочий хлебопекарни, наборщик профтехшколы, торговец в лавке, несколько безработных и т. д.
Первая жена писателя Татьяна Лаппа вспоминала: «Эта квартира не такая, как остальные, была. Это бывшее общежитие, и была коридорная система: комнаты направо и налево. По-моему, комнат семь было и кухня. Ванной, конечно, никакой не было, и черного хода тоже. Хорошая у нас комната была, светлая, два окна. От входа четвертая, предпоследняя, потому что в первой коммунист один жил, потом милиционер с женой, потом Дуся рядом с нами, у нее одно окно было, а потом уже мы, и после нас еще одна комната была. В основном в квартире рабочие жили. А на той стороне коридора, напротив, жила такая Горячева Аннушка. У нее был сын, и она все время его била, а он орал. И вообще там невообразимо что творилось».
Всего же в доме № 10 по Большой Садовой, согласно справке, представленной 22 августа 1923 года председателем правления дома неким Г. Козловым, проживали 593 человека, из них рабочих – 355, служащих – 166, состоящих на бирже труда – 30, состоящих на социальном обеспечении – 13, свободных профессий – 29.
Писательница Вера Панова вспоминала о своей уплотненной коммуналке в Ростове-на-Дону: «Поселились в ванной комнате какой-то... квартиры, один спал на подоконнике, двое на полу, лучшим ложем, занимаемым по очереди, была ванна».
На ниве уплотнения отметился даже сам нарком просвещения Анатолий Луначарский, ставший автором сценария и актером одноименного агитационного кинофильма.
25 мая 1920 года вышел в свет декрет Совнаркома РСФСР «О мерах правильного распределения жилищ среди трудящегося населения», в котором говорилось, что вся жилая площадь сверх установленной нормы подлежит изъятию и перераспределению. При этом ответственный квартиросъемщик мог самостоятельно искать себе соседей на излишек жилплощади: «При уплотнениях гражданам дается двухнедельный срок для подыскания себе сожителей, по прошествии этого срока проводится принудительное уплотнение». Привилегии полагались отдельным лицам или категориям трудящихся, коим это необходимо для профессиональной деятельности (к примеру, тому же профессору Преображенскому из «Собачьего сердца»), а также психическим больным и больным заболеваниями, требующими изоляции.
Благодаря инициативам Совнаркома в первые же годы советской власти во многом изменилась структура городского населения. К примеру, из московских квартир были выселены либо съехали по собственной инициативе в голодные годы порядка 15 тысяч представителей «буржуазии» и членов их семей. С рабочих окраин, слободок, деревень в благополучные кварталы хлынули тысячи новых жильцов, превративших зажиточные особняки в коммунальные квартиры и «вороньи слободки». Только в Москве с 1918 по 1924 год жилье по «уплотнению» получили порядка 500 тысяч рабочих и их семей. Их число (проживающих в пределах Садового кольца) выросло с 3 до 40-50%.
Теперь нельзя было в крупных городах отличить обитателей окраин от жителей центра, крестьян от горожан. Помощник прокурора РСФСР Иван Кондурушкин докладывал начальству: «В Нижнем Новгороде 45% живут свыше двух человек на одну комнату, 13% – от пяти человек на одну комнату. В Краснодаре 65% живут свыше двух в одной комнате, 14% – свыше пяти человек в одной комнате. В Свердловске – 56% свыше двух в одной комнате, 31% – свыше пяти в одной комнате. В фабрично-заводских центрах не лучше: рабочие Тверского хлопчатобумажного треста имеют 4,5 кв. метра на одного человека, Родниковская мануфактура – 2,5 кв. метра на одного человека, Краснопресненская мануфактура – 3,5 кв. метра на одного человека».
Однако «квартирный вопрос» инициатива Совнаркома не решила, а лишь трансформировала и усугубила его. Национализация привела к тому, что содержание и ремонт зданий вместо кошелька собственников легли на пустую государственную казну.
Уплотнение создало массу вполне ожидаемых бытовых проблем и конфликтов между жильцами. Бывшие владельцы не могли ужиться с новыми соседями, а те – вчерашние крестьяне из голодных губерний – не были готовы платить за коммунальные услуги (электричество, газ, воду, дрова, содержание дворников) в среднем до 15% от своей зарплаты. Протопить зимой комнату с потолками 3,5 и более метров обычной печкой-«буржуйкой» было крайне накладно.
Известный случай, когда население, вынужденное платить из своего кармана за очистку домовых территорий, просто закапывало ТБО и нечистоты, экономя на их вывозе.
Вчерашние крестьяне не понимали преимуществ просторных «барских жилищ» с высокими потолками с лепниной перед крепкими сельскими избами. Не были привычны к коммунально-бытовым новшествам, воспринимая уплотненное жилье как временное. Оттого и относились к нему с определенным пренебрежением.
К тому же переезд из рабочих слободок в квартиры в центре города создавал для них логистические трудности.
Советский экономист и статистик Станислав Струмилин вспоминал: «Рабочие не проявляют особой охоты к переселению уже потому, что им и без того не тесно, а слишком просторные квартиры при современной дороговизне дров представляют уже не удобство, а прямое бедствие... К этому нужно прибавить, что барские квартиры – в центре города, а заводы – на окраинах, и рабочему приходится после переселения в центр тратить лишнее время и деньги на проезд к месту работы».
Власти и здесь попытались было помочь гегемону. 27 января 1921 года вышел в свет декрет Совнаркома РСФСР «Об отмене взимания платы за жилые помещения с рабочих и служащих и за пользование водопроводом, канализацией и очисткой, газом и электричеством и общественными банями – с государственных учреждений и предприятий и их рабочих и служащих и о распространении указанных льгот на инвалидов труда и войны и лиц, находящихся на их иждивении». При этом повышенный тариф должны были платить «нетрудовые элементы» и «лица свободных профессий».
Те тариф не потянули, и квартплату вынуждены были вернуть. Через два года специальная комиссия Политбюро ВКП (б) под руководством наркома внутренних дел РСФСР Александра Белобородова вынесла указание губкомам, губисполкомам и губпрофсоветам о введении классового тарифа по оплате коммунальных услуг путем предоставления скидок для малообеспеченных рабочих и служащих за пользование электроэнергией и водой в размере 50% с переложением стоимости по льготному тарифу «на остальные группы населения и предприятия». По сути, начав практику перекрестного субсидирования в сфере отечественного ЖКХ.
Впрочем, большого смысла в перекрестном субсидировании начала 20-х годов не было, ибо инфляция поглощала эти средства быстрее, чем они собирались. Так что до ресурсников доходили только цифры на бумаге, а не реальные деньги на модернизацию коммунального хозяйства.
Пытались также использовать «пряник» в виде преференции за личное участие новых жильцов в ремонте домов. В 1921 году вышел декрет СНК «О привлечении населения к ремонту водопровода, канализации, газового и центрального отопления в муниципальных домах», гарантирующий тем, кто будет принимать участие в ремонте, невыселение из нового жилья в течение трех лет.
Исследователь Николай Козеренко сделал такой вывод: «...благодаря скудости нашего жилищного фонда, накопленного предыдущим режимом, национализация могла охватить только небольшое сравнительно количество жилых строений, и из этого небольшого количества очень значительную часть пришлось отвести под учреждения, т.е. изъять из жилого фонда, предназначенного для общего пользования. Наш жилищный фонд, следовательно, уже и раньше недостаточный, еще сократился, и притом очень существенно... Наш жилищный фонд после революции сокращался с двух концов: и вследствие небрежного отношения к жилищам и вследствие того, что значительная часть жилищ занята была не по назначению. Даже только для того, чтобы довести его до прежнего уровня, уже необходима была бы усиленная работа и по ремонту, и по восстановлению, и по строительству новых жилищ. Но эта работа упирается в вопрос о средствах, а последний, в свою очередь, тесно связан с оплатой жилищ. Но в этом отношении опять прошлое мешает настоящему и будущему».
С началом НЭПа практика национализации и муниципализации была заморожена. Состояние жилого фонда с тысячами жильцов-пролетариев оказалось в столь плачевном состоянии, что угрожало коммунальными катастрофами и требовало срочного привлечения денежных средств. Но для этого предстояло ввести новую жилищную политику и допустить частный капитал в сферу строительства.
28 декабря 1921 года вышел декрет Совнаркома РСФСР о демуниципализации (приватизации) небольших жилых зданий, в том числе выкуп их бывшими собственниками. Но при условии, что те в течение года должны будут сделать ремонт за свой счет. Кроме того, исполкомы по декрету «О жилищных товариществах» начали сдавать дома в долгосрочное пользование на условиях их содержания коллективами жильцов. То есть горисполкомы снимали с себя непосильную ношу в виде этого «чемодана без ручки» – разрушающегося жилищного фонда, средств на реконструкцию которого у них не было. Ноша перекладывалась на самих жильцов, налоги с которых взимались строго. Перекладывали небезвозмездно – частные домовладельцы облагались 10-процентным натуральным налогом – 10% жилой площади оставалось в муниципальной собственности.
Историк Марк Меерович в книге «Наказание жилищем: жилищная политика в СССР как средство управления людьми (1917-1937 годы)» писал: «Власть слагает с себя принудительно присвоенное ею в результате всеобщей послереволюционной муниципализации право единственного собственника недвижимости, а также всякую ответственность за ее содержание. Она сбрасывает с себя груз попечения о коммунальном жилище, принудительно навязывая его не только «коллективам» жильцов, обитающих в многокомнатном, многоквартирном жилище, но и другим «домовладельцам»: а) ведомствам, наркоматам; б) администрации предприятий и советских учреждений, за которыми закреплено служебное жилище».
До 1924 года только в Москве было приватизировано 7 536 зданий из 27 000, еще 2 936 зданий взято в аренду частными лицами (около 10% населения проживало в частных домах). Параллельно было учреждено 9 358 жилтовариществ, управляющих 30,8% домов, в которых проживало 75% населения столицы.
В Ленинграде 5% домов были приватизированы, 20% остались коммунальными, 75% оказались в ведении ЖАКТов (жилищно-арендных кооперативных товариществ).
Но все же, по данным Моссовета, в столице 124 915 человек продолжали проживать в 2 543 полуподвальных и 9 934 подвальных квартирах, 313 008 человек — в коечно-каморочных квартирах. И их проблемы все 20-е годы оставались нерешенными для власти, которую уже саму раздирали распри.
