Широко разрекламированная кампания советских властей по переселению, уплотнению и созданию коммунальной системы жилья для трудящихся появилась не от хорошей жизни. Она призвана была компенсировать рухнувшее из-за экономических и военных катаклизмов жилищное строительство. Только в Москве разрушенной или непригодной для проживания была признана почти пятая часть всех жилых помещений. Согласно данным исследования российских историков «Жилищные реформы периода НЭПа и возможность применения их опыта в современной России», в столице к моменту введения новой экономической политики оказалось разрушено или пришло в полную негодность 11 тысяч зданий, в том числе 7 тысяч жилых, насчитывающих 41 тысячу квартир. А к 1925 году Главное управление коммунального хозяйства НКВД (куратор жилищной сферы) определяло количество таких жилищ по всей стране в 30%. Страна постепенно разрушалась без ощутимой реконструкции и модернизации жилого фонда.
Это привело к высокой мобильности населения из ветшающих городов в деревни, особенно в условиях первых голодных лет начала 20-х годов. Там легче было прокормиться натуральным хозяйством. В городах же стала явственно ощущаться нехватка рабочих рук.
Объемы же восстановления жилья были минимальными. Так, в 1920 году в РСФСР было возведено всего 254 жилых здания, отремонтировано 2 347 старых помещений в 58 губерниях страны.
Кандидат исторических наук Анна Харитонова подсчитала, что в 1923 году в СССР возвели около 1 миллиона квадратных метров, в 1924 году – 1,2 миллиона квадратных метров, в 1925-м – более 3 миллионов квадратных метров жилой площади. Строили в городах и рабочих поселках, главным образом дешевое деревянное, малоэтажное и малоквартирное жилье без элементарных удобств – канализации, водопровода, электричества.
Всего за 11 лет (с 1918 по 1928 г.) в городах и рабочих поселках страны было построено и введено в эксплуатацию 42,9 миллиона квадратных метров жилья, в том числе 23,7 миллиона квадратных метров в обобществленном секторе. Среднегодовой прирост жилой площади в стране составлял всего 3,9 миллиона квадратных метров. Приблизительно такие же темпы строительства жилья в стране (42,1 миллиона квадратных метров) были отмечены за 4 года Великой Отечественной войны.
Причин для столь малых темпов и низкого качества строительства множество. Во-первых, отсталая производственная база, оставшаяся в наследство от прежнего режима: почти полное отсутствие машин и механизмов, грузового автотранспорта, спецтехники. Даже то оборудование, которое существовало до революции, оказалось либо сломано, либо разворовано. В начале 20-х годов преобладающим стал непроизводительный ручной труд, в котором господствовали лопата, тачка, топор, носилки.
Во-вторых, проблемой оставалось отсутствие профессиональных кадров. Высшая инженерная школа стагнировала, работа архитекторов оказалась невостребованной, и профи были вынуждены «переквалифицироваться в управдомы». С ликвидацией частной собственности на землю исчезла и стихийная застройка городов. Ушли частные заказы.
Представители традиционной архитектуры (Иван Жолтовский, Александр Таманян, Иван Фомин и Алексей Щусев) не могли найти себе достойного применения в новых обстоятельствах. Неквалифицированные рабочие, почти полностью собиравшиеся из крестьян-отходников, вследствие голода покидали города и перебирались в деревни.
Еще одной ключевой проблемой стало отсутствие подходящих стройматериалов, стальной арматуры, промышленных метизов, крепежных деталей, железобетона, который начали использовать в России лишь накануне Первой мировой войны. В 1920 году было произведено всего 36 тысяч тонн цемента на всю страну. Уровень 1913 года (1,777 миллиона тонн) был достигнут снова лишь в 1928 году. Производство кирпича упало с 3,357 миллиарда штук (1913 год) до 674 миллионов штук, стекла – с 23,7 до 9,7 миллиона квадратных метров. Даже при всем желании строить из современных материалов в начале 20-х годов было нереально.
Профессор, заслуженный деятель науки и техники РСФСР Николай Лахтин выступил на I Всероссийском съезде по оздоровлению населенных мест (15-22 сентября 1921 года) с докладом «Перспективы будущего жилищного строительства с точки зрения строительных материалов». Он утверждал, что «ремонт и поддержка до лучшего времени приходящих в крайнюю негодность больших культурных городских домов… будет являться возможным только из суррогатных строительных материалов; к таковым относятся дерево, солома и другие растительные волокна».
В резолюции съезда подчеркивалось: «Жилищами, достижимыми при оказанных условиях, могут быть только жилища фермерского типа: небольшие, низкие с маленькими комнатами и с очень ограниченными надворными постройками, отвечающими примитивным, скромным условиям современности».
То есть в начале 20-х годов профессиональные инженеры-строители осознавали всю остроту проблемы и предлагали до поры до времени ограничиться в отрасли лишь косметическим ремонтом того, что еще можно сохранить. А если уж строить, то из того, что лежало под ногами, – дешевых древесины, соломы и глины. На большее не хватало ни сил, ни средств.
Сохранить тенденцию к использованию технического прогресса и новых приемов строительства пытались архитекторы-рационалисты. Идеолог течения Николай Ладовский (автор первого плана развития Москвы, предтечи генплана) экспериментировал с динамической композицией, одним из первых в мировой архитектуре выдвинул проблематику рациональных основ восприятия архитектурной формы, предлагал развивать Москву не в радиально-кольцевом стиле, а вдоль оси Тверской улицы. По его замыслу столица должна тянуться на север по параболе, со временем слившись с Петроградом.
Его коллега заслуженный архитектор РСФСР, художник, педагог Константин Мельников активно использовал в творчестве новаторские конструктивные решения («живые стены», консольные выносы, кинетические сооружения, остроумные несущие конструкции и т. п.). Его памятник Колумбу был оснащен стабилизатором, с помощью которого сооружение могло поворачиваться ветром в ту или иную сторону. Конусообразный верхний элемент композиции позволял собирать дождевую воду, используемую для вращения скульптуры, стоящей внутри нижнего конуса.
Однако архитекторы, как люди в первую очередь творческие и увлекающиеся, угодили под романтическое обаяние первых лет революции. Жертвы «революционного момента», они поняли свою задачу в становлении нового общества как создании совершенно футуристических, авангардных проектов, имевших весьма отдаленное отношение к реальности. Тогда в советском архитектурном авангарде превалировали две стилеобразующие концепции – конструктивизм и супрематизм, зародившиеся в изобразительном искусстве и повлиявшие затем на новаторские течения в новом отечественном зодчестве.
К примеру, создатель группы УНОВИС («утвердители нового искусства») и гуру советского супрематизма Казимир Малевич принял революцию как импульс к коренному преобразованию мира. Создатель знаменитого «Черного квадрата» представил ряд эскизов «аэрогородов» с поселками на земле из домов-планит – соединенных между собой жилых параллелепипедов (как он это объяснял, «домов будущего для землянитов»).
Архитектор-авангардист Антон Лавинский в 1921-1922 годах предложил свой проект «Города на рессорах». Историк архитектуры Селим Хан-Магомедов так описывал его концепцию: «Город в воздухе. Город из стекла и асбеста. Город на рессорах. Что это – эксцентрика, оригинальничание, трюк – нет, это просто максимальная целесообразность. Все просто: в воздухе – чтобы освободить землю. Из стекла – чтобы наполнить светом. Асбест – чтобы облегчить стройку. На рессорах – чтобы создать равновесие. Город строится по радиально-кольцевой схеме и в плане представляет собой круг. Два взаимно перпендикулярных «магистральных бульвара», концы которых располагаются по сторонам света, делят город на четыре сектора. Транспортные магистрали устраиваются под поднятыми на опоры зданиями и пересекают пешеходные улицы-бульвары в тоннелях. Первый ярус городской застройки (непосредственно над опорами) отводится под общественные и коммунальные учреждения, выше располагаются жилые этажи, склады находятся под землей. В проекте предусматривались специальные устройства для поворота жилых домов вокруг вертикальной оси, чтобы прямые солнечные лучи получали все помещения. Здания должны были собираться в основном из элементов, изготовленных на заводах. Лавинский говорил: «Мы не маскируем форм, дом, квартал, канализация, водопровод, электросветовые конструкции, лифты и прочее не застегнуты в приличный маскировочный костюм, а в общем кодексе формы живут жизнью своих тел и функций».
Архитектор Георгий Крутиков и его научный руководитель в Высших художественно-технических мастерских (ВХУТЕМАС) профессор Николай Ладовский создали проект «Город будущего» – концепцию парящих в воздухе за счет использования ядерной энергии зданий. Кандидат архитектуры, профессор Игорь Казусь пишет о том, что проект Крутикова включал центрически-спиралевидную в плане, горизонтальную производственную (промышленную) зону, которая размещалась на поверхности земли, и вертикальную жилую часть, свободно парящую над ней. Жилая часть являет собой сужающийся по направлению к земле параболоид, ось которого совпадает с центром производственной зоны. На внешней поверхности параболоида ступенчато размещены жилые комплексы с сотообразными лоджиями (местами включения подвижных ячеек), имеющие несколько структурных типов. Связь между парящим жильем и землей в соответствии с проектом должна была осуществляться с помощью универсальных транспортных средств (подвижных ячеек), своего рода кабин, которые, являясь автономной частью, могли быстро отстыковываться от парящего здания-города и пристыковываться к нему. Эти кабины были не только жильем для кратковременного пребывания, но и универсальным индивидуальным средством передвижения – по воздуху, по земле, по воде и под водой.
Архитектор-конструктивист Владимир Татлин создал проект памятника III Коммунистическому интернационалу. Башня Татлина высотой 400 метров представляла собой две наклонные металлические спирали, состоящие из расположенных одно над другим зданий различной геометрической формы с меняющейся поэтажно скоростью вращения отдельных этажей (один оборот в день), но при этом гармонично связанных между собой. По мнению Татлина, спираль, как основной элемент композиции фасадов, являлась «символом динамики революции». Башня предполагалась быть обитаемой – в ней должны были разместиться типография, издательство, телеграф и информационное бюро.
«Для Татлина его эксперименты с материалами и конструкциями были не просто формальными поисками, – пишет Селим Хан-Магомедов. – Конструктивизм он рассматривал как некое организующее начало, как новый угол зрения на мир, пластическое его восприятие. Конечной же целью своих экспериментов Татлин считал создание нового предметного мира (нового мира ощущения), в котором все вещи будут конструироваться с использованием метода создания художественных произведений».
Дальше создания модели башни-гиганта дело не пошло, но тенденция на футуризм и гигантоманию в новой отечественной архитектуре сохранялась.
Однако авангардистские проекты не нашли своего отклика у молодой советской бюрократии. Она смотрела на мир не футуристически, а вполне приземленно. В стране не хватало металла и кирпича. Первые строительные машины – простейшие подъемники, бетономешалки, лебедки и пр. – появились в СССР лишь в 1924-1925 годах, когда начало возрождаться отечественное промышленное производство. Куда уж тут мечтать о «воздушных замках» и «городах будущего» – с городами настоящего бы разобраться.
Крупное строительство в стране не велось с 1915 года (только в сфере промышленности). Немногочисленные дома возводились из суррогатных материалов – искусственного пористого заполнителя – термолита, получаемого обжигом без вспучивания щебня-сырца или подготовленных гранул. В качестве сырья использовали кремнистые опаловые породы опоки, диатомиты, трепелы и другие. Применялись и засыпные конструкции – отходы лесопилок горбыль и опила, которые наскоро сколачивали, обмазывали глиной и белили. Рабочие поселки из деревянных двухэтажек в 1923-1924 годах в стране почти сплошь возводились из «суррогата».
Проблема затянулась вплоть до начала индустриализации в СССР. Еще 22 марта 1927 года Совет народных комиссаров выпустил постановление: «В целях удешевления и рационализации строительства при Совете труда и обороны образуется комиссия по строительству в составе председателя, его заместителя и 11 членов, назначаемых Советом». В ее задачу входило выявление недочетов и достижений в строительстве, разработка новых положений и директив по регулированию удешевления стройматериалов, обеспечению строек рабочей силой, техническим персоналом, разработке методов и форм технадзора и контроля.
В этих стесненных обстоятельствах архитекторы-мечтатели властям были не нужны. Считалось, что для такой стройки вполне достаточно обычных инженеров-технологов и грамотных прорабов.
В результате уже через несколько лет в стране практически не осталось профессиональных зодчих. Архитектурная школа была утрачена, и некому стало перенимать опыт и навыки настоящих творцов.
Создалась патовая ситуация: строить было некому, строить стало не из чего, но не строить было нельзя, ибо промышленное и жилищное строительство оставалось базисом сохранения и существования советской власти в русле противостояния внешним угрозам. Без придания отрасли нового импульса рушился весь фундамент нового строя.
Этот импульс появился в виде новой жилищной политики и притока в строительство частного капитала. Введение НЭПа, возрождение промышленности и оживление жилищного строительства привели к частичному возвращению в города уехавших в деревни рабочих. Что вновь обострило вопрос с жильем и заставило власти приложить усилия к реконструкции старого фонда.
По данным Марка Мееровича, «новая жилищная политика и осуществленное в ходе ее реализации активное привлечение частной и коллективной инициативы к восстановлению, приведению в порядок и достройке домов дают свои непосредственные практические результаты – в Москве уже к 1923 году из 60 971 (на 1921 год) необитаемого жилого помещения оказываются восстановленными 58 463. Таким образом, процент негодных для проживания жилых помещений сокращается за два года в десять раз — с 37,25% (в 1921 году) до 3,5% (в 1923 году)».
В середине десятилетия благодаря оживлению в производстве стройматериалов в столице приступили к строительству 3-5-этажных кирпичных домов. Если в 1925 году доля возводимых деревянных домов в Москве составляла 52%, то в 1926-м – всего 12%. Впрочем, качество этого жилья все еще оставляло желать лучшего. Небольшая жилплощадь, редкие балконы, неоштукатуренные фасады. Зато добавилась прачечная на верхних этажах.
При этом никакого градостроительного плана столицы не существовало – строительство велось хаотично, на случайных свободных участках на Ленинградском шоссе, в Усачевке, Дубровке, на Новой Пресне и др.
Благодаря жилищной кооперации оживилось индивидуальное строительство, возведение малоэтажного жилья при промышленных предприятиях. Так, в Ленинграде при Балтийском и Адмиралтейском заводах, при «Красном путиловце» за счет деятельности жилищной кооперации в 1925-1926 годах пайщики получили первые квартиры. Строящиеся малоэтажные дома были с удобствами: электричеством, водопроводом, канализацией. Важным обстоятельством было то, что при крайнем дефиците городского транспорта это жилье строилось поблизости от самих предприятий.
Аналогичное малоэтажное кооперативное строительство в середине десятилетия началось и в Московской губернии. В 1926 году здесь возникли 15 поселков жилкооперации: Красный Октябрь (Раменское), Лось, Лосиная Заимка, Красный Казанец (поселок Вешинки), Пролетарий (Мытищи), Красный Реутовец, Коопжилстройтранс Октябрьской железной дороги (станция Ховрино), Красный Суконщик, Воронок (Щелково), Красный Суконщик (Пушкино), товарищество «Пролетарий» (поселок Тайгинка), Ивановское (Подольск), Стачка (Воскресенск), Озеры и Лосиноостровская.
Оживление текстильной промышленности привело к массовому возвращению бывших ткачей в текстильную столицу страны Иваново-Вознесенск. Строительством жилья для них занялись жилищные кооперативы, которым безвозмездно выделили для этого землю неподалеку от фабрик.
В 1924 году на окраине Иваново-Вознесенска кооператорами был заложен Первый рабочий поселок, который строили по модной тогда концепции «города-сада». Проектировало его акционерное общество «Стандарт» – один из лидеров индустриального строительства СССР и создатель дешевого жилья, отвечающего последним требованиям техники и гигиены. Главный архитектор Александр Андреевский (строил Московский почтамт) предложил фахверковую конструкцию двухэтажных домов, основу которой составлял стандартизированный, облегченный до допускаемого прочностью предела деревянный каркас с термолитовым заполнением. Его детали изготавливались в Кинешме и собирались на месте. Коттеджи были спроектированы разными – двухквартирные с двухуровневыми квартирами, а также четырех-, восьми- и десятиквартирные. Если сами дома были деревянными, то соцобъекты (амбулатория, школа, сад-ясли) строились из кирпича.
Первый рабочий поселок был рассчитан на 8 тысяч жителей, состоял из 144 двухэтажных домов-коттеджей и нескольких общественных зданий (школа, сад-ясли, амбулатория) с современными инженерными коммуникациями. По периметру в «городе-саде» высаживалось 35 тысяч деревьев.
«Рядом со старозаветным Иваново-Вознесенском, в каких-нибудь трех верстах от города, строится советская Америка. На огромном пустыре, на десятиверстном квадрате уже выведены коренные линии, по которым осенью будущего года вырастет живой, железобетонный, небывалый до сих пор кусок рабочей России, – писала в поэтическом стиле безумно популярная тогда писательница, поэтесса, журналистка, дипломат Лариса Рейснер в январе 1925 года. – Как платформы для орудий выглядят серые площадки фундаментов, разбросанные вдоль будущих улиц пролетарского Иванова. Из серого каменного теста торчат выведенные наружу и запечатанные обрубки канализационных труб. Это артерии, по которым в каждое жилище придут здоровье, свежесть и чистота. Конец вонючей выгребной яме, конец этой классической клоаке всех рабочих поселков России, зловонной будке, выстроенной посреди улицы, воняющей, как труп. <…> Двенадцать верст водопроводных труб – и это там, где при старом режиме десятилетиями велась жалкая бумажная война за право устроить человеческие уборные для крупнейшего центра текстильной промышленности, для этой столицы ситца и миткаля с ее стотысячным трудовым населением. Либералы были за водопроводы. Фабриканты – против».
Впрочем, оригинальный проект не гарантировал хорошего качества строительства. Сборные фахверковые дома были достаточно холодными, требовали частого ремонта, крыша, изготовленная из суррогата, протекала, из-за чего квартплата в них постоянно росла и становилась обременительной для рабочих. При этом в разрекламированный поселок сразу выстроилась очередь из желающих там жить, и он быстро оказался перенаселенным.
И все же, по мнению Игоря Казуся, несмотря на то, что проект не был идеален, он доказал состоятельность предложенной «Стандартом» формы объединения усилий архитекторов, технологов и строителей при решении проблем массового жилищного строительства.
Параллельно с Первым в Иваново-Вознесенске строился и Второй рабочий поселок. Более простой, но уже с ярко выраженными элементами конструктивизма – в его составе появился восьмиэтажный кирпичный двухкорпусной 11-секционный «дом-корабль» на 212 квартир. Типичный представитель домов-коммун, которые по замыслу идеологов большевизма должны были стать идеалом жилья для нового человека. Строительство рабочих поселков решало локальные задачи обеспечения жильем конкретное предприятие или куст предприятий, но как-либо повлиять на общий «квартирный вопрос» оно было не в состоянии.
По административно-территориальной реформе 1929 года подобные поселения получили статус поселков городского типа, но по мере ликвидации якорных предприятий со временем превращались в маргинальные городские районы или забытые поселения с ветхим и аварийным жильем.
Характерная для того времени деталь – разработчики проекта Первого рабочего поселка предусмотрели тогдашнюю тенденцию к «жизни в коммуне» – санузлы и кухни домов «города-сада» делались общими и выходили на лестничную площадку.
Идеология левого крыла ВКП (б) середины 20-х годов предусматривала не только огосударствление, но и обобществление всей собственности. Включая жилую. Полный государственный контроль над недвижимостью. Что во многом повлияло и на взгляды инженеров-архитекторов.
Исследователь Марк Меерович считал, что «стратегической целью советской власти является тотальный контроль над жилищем в результате его всеобщего огосударствления. Всю свою организационную и законотворческую работу власть направляет на то, чтобы, присвоив себе право владеть и распоряжаться жилищем, превратить его в глобальное средство управленческого воздействия на население. В идеале любые иные формы собственности на жилище, кроме государственной, должны быть исключены… Власть стремится к тому, чтобы быть единственным в стране распорядителем жилища – единственным «субъектом», решающим, кому давать жилье, какого качества и сколько, кому не давать и по какой причине, кого выселять и за что, кого принуждать (используя жилище) и к чему, кого подманивать жилищем и к какой перспективе».
Расширение же строительства фабрично-заводского и ведомственного жилья привязывало работника к конкретному предприятию или организации, предоставляя ему вожделенные квадратные метры во временное пользование фактически в обмен на лояльность и законопослушность. Исключив возможность купли-продажи жилища и оставив в качестве основной лишь одну законную форму – получение его во временное пользование от администрации предприятия, на котором трудится человек, считает Марк Меерович, власть тем самым принуждает человека вливаться в тот или иной трудовой коллектив и изо всех сил стремиться удержаться в нем. Потому что, уволившись (или будучи уволенным), человек вместе с семьей теряет право на жилище.
Тенденция на коммунализацию жилья в конце десятилетия дала толчок к строительству коммунальных домов, домов-гигантов, где на общих кухнях и в общих дворах тысячи жителей всегда могли быть на виду друг у друга. Находиться под «опекой» управдомов, завдомов, домкомов, жилтовариществ, кооперативов, которые жестко контролировались НКВД.
Коммунальное жилище является важной составляющей существования трудо-бытовых коллективов – скученность коммунального проживания населения в максимальной степени обеспечивает открытость повседневного поведения, способствует контролю за настроением и строем мысли жильцов, создает обстановку, исключающую самоорганизацию людей для любого сопротивления власти.
19 марта 1927 года появилось постановление Экономического совещания РСФСР «О регулировании жилищного строительства, осуществляемого исполнительными комитетами, государственными учреждениями и кооперацией», в котором говорилось: «Обратить внимание ведомств РСФСР, исполнительных комитетов, государственных учреждений и их хозрасчетных предприятий и коопераций, осуществляющих рабочее жилищное строительство, на целесообразность проведения в жизнь строительства типов домов с коллективным использованием вспомогательной площади (как то: кухни, столовой, ванных, прачечных и пр.)».
Апофеоз коммунального жилья на фоне обобществления быта и разрушения патриархальной семьи был отмечен на рубеже 20-30-х годов. Но зародился он десятилетием раньше в авангардистски настроенной коммунистической молодежной среде. Уже в сентябре 1921 года IV съезд РКСМ зафиксировал в программе комсомола, что дома-коммуны способствуют социальному воспитанию рабочей молодежи, так как освобождают ее «из-под разлагающего влияния улицы, мелкобуржуазных настроений семьи, тяжелых материальных условий… домашнего существования».
Наиболее продвинутые архитекторы-«коммунары» (Николай Ладовский, Владимир Кринский, Константин Мельников) предлагали проекты домов с общими столовыми, библиотеками-читальнями, клубами, детсадами и яслями, прачечной. По данным искусствоведа, историка искусства Вигдарии Хазановой, кухни как пережиток старого режима исключались, оставляли лишь плиты для разогрева пищи больным. Для здоровых пищу доставляли из фабрик-кухонь.
Архитектор Николай Кузьмин в своем дипломном проекте дома-коммуны разрабатывал принципы «научной организации быта». Для кузбасского Анжеро-Судженска он спроектировал в таком доме общие спальни на шесть человек и «двуспальни» («кабины для ночлега»), где сохранявшие патриархальные взгляды супружеские пары по своеобразному расписанию могли уединяться.
Экономист Станислав Струмилин подсчитал: «Замена индивидуальных кухонь коллективными освобождает не менее 2 миллионов взрослых рабочих. Если перенести на коллективные начала стирку, то это освободило бы по крайней мере полмиллиона рабочих. Если организовать коллективный уход за детьми, это даст еще несколько миллионов свободных рабочих рук».
Поэтесса, прозаик, драматург, писательница Ольга Берггольц вспоминала о своей жизни в Северной столице в таком доме: «Его официальное название — «Дом-коммуна инженеров и писателей». А потом появилось шуточное, но довольно популярное в Ленинграде прозвище — «Слеза социализма». Нас же, его инициаторов и жильцов, повсеместно величали «слезинцами». Мы, группа молодых (очень молодых!) инженеров и писателей, на паях выстроили его в самом начале 30-х гг. в порядке категорической борьбы со «старым бытом»… Мы вселились в наш дом с энтузиазмом… и даже архинепривлекательный внешний вид «под Корбюзье» с массой высоких крохотных клеток-балкончиков не смущал нас: крайняя убогость его архитектуры казалась нам какой-то особой строгостью, соответствующей времени… Звукопроницаемость же в доме была такой идеальной, что если внизу, на третьем этаже… играли в блошки или читали стихи, у меня на пятом уже было все слышно вплоть до плохих рифм. Это слишком тесное вынужденное общение друг с другом в невероятно маленьких комнатках-конурках очень раздражало и утомляло».
По данным исследователя Сергея Камолова, в 1923 году в Москве в 1075 официально зарегистрированных домах-коммунах проживало более 40% молодых рабочих (более 100 тысяч рабочего населения).
К концу десятилетия под воздействием политического разгрома левой оппозиции в ВКП (б) и победы в партии более консервативных сил левачество в архитектуре и искусстве также начало терять свои позиции. Утопическая идея домов-коммун трансформировалась в строительство огромных домов-гигантов в стиле конструктивизма. По замыслу идеологов проекта в таких домах должна быть по максимуму сохранена активная общественная жизнь населения, но все же частная жизнь должна оставаться за закрытыми дверями.
Эту задачу призваны были решать архитекторы-конструктивисты (Моисей Гинзбург, братья Леонид, Виктор и Александр Веснины, Илья и Пантелеймон Голосовы, Иван Леонидов и др.), считающие, что художник должен не изображать предметный мир, а «конструировать» его. Один из лидеров конструктивистов и создатель Объединения современных архитекторов Моисей Гинзбург утверждал, что форма здания должна диктоваться его функциональным назначением, применяемыми материалами и строительными конструкциями. Для конструктивистов важным являлось не архитектурное оформление, а соответствие архитектуры новым социальным условиям и новой строительной технике.
Конструктивисты-рационалисты занимались разработкой проблемы научной организации быта. Они, как автомобильный магнат Генри Форд, скрупулезно анализировали график движения и последовательность трудовых процессов хозяйки в кухне, что позволяло рационально размещать оборудование и высвободить часть неиспользуемой площади.
Кроме того, были разработаны различные варианты пространственного расположения жилых ячеек с использованием сквозного коридора, обслуживающего сразу несколько этажей за счет понижения высоты вспомогательных помещений квартир и алькова.
Радикальные конструктивисты отрицали классическое наследие и отказывались от декоративных элементов в пользу чистой геометрии форм. Эстетическая составляющая сооружения, не имеющая функционального значения, ими отвергалась. Простота архитектурных форм, с одной стороны, сочеталась с нарочитым «революционным аскетизмом» общества, с другой, была банально дешева.
В 20-х годах это отвечало реалиям времени, исходя из общей экономии средств на строительство и дороговизны материалов. Высшим шиком считалась реализация задачи конструирования на малой площади максимального количества жизненно необходимых помещений (такой пример являла собой редакция газеты «Ленинградская правда» в 6 этажей, периметр стройплощадки которой составил 6 х 6 метров, проект братьев Весниных).
Конструктивисты пользовались достаточным влиянием в 20-е годы и даже выходили на международный уровень. Они пригласили для создания совместного проекта Дома Центросоюза в Москве (строился в 1928-1936 годах) знаменитых французских архитекторов Ле Корбюзье и Пьера Жаннере. Столичные архитекторы воздвигли в этом стиле здание ДК ЗиЛ, редакцию газеты «Известия», дом наркомата финансов, ДК имени Зуева, Первую московскую фабрику-кухню, в Харькове появилось гигантское здание Госпрома, в Ленинграде – Кировский универмаг, Дом технической учебы, стадион «Динамо» на Крестовском острове, в Минске – Дом правительства, Клуб пищевиков, в Свердловске – «Городок чекистов» и др.
Конструктивистские дома-гиганты в 4-5 этажей вполне соответствовали любимому принципу Ле Корбюзье «дом – машина для жилья». Создавая проекты рабочего жилища, архитекторы стремились не только по-иному организовать быт его жителей, но и много внимания уделяли разработке новых приемов объемно-пространственной композиции жилища и созданию современного облика жилого дома.
С одной стороны, многосекционные дома включали в себя элементы коммунально-бытового обслуживания – кинотеатр, клуб, детский сад-ясли, магазин, прачечную, столовую (жилой комплекс на Берсеневской набережной в Москве, дом-коллектив в Иваново-Вознесенске). С другой, наблюдался отказ от дорогостоящих конструкций, декора, простота проекта, использование экспериментальных крупных шлакобетонных блоков. Жилые ячейки изготавливали на заводе, в законченном виде доставляли на стройплощадку, а затем с помощью кранов вставляли в каркас и подключали к коммуникациям, что значительно снижало стоимость огромных домов.
Самый большой конструктивистский жилой дом в Москве – 10-этажный дом кооператива «Объединенное рабочее строительство» («Обрабстрой») был запроектирован в F-образной форме для улучшения проветривания помещений и проникновения света. Столовая, прачечная и детский сад размещались на крыше здания. Общий балкон являлся панорамной площадкой.
В Ленинградском доме Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев, напротив, зрительный зал, солярий, детский сад, библиотека и столовая располагались внизу. В кооперативном доме совторгслужащих, кроме собственно квартир, имелось еще общежитие на 74 комнаты.
Жилые дома свердловского комплекса «Госпромурала» были объединены встроенным в них трехэтажным корпусом поликлиники. Их жильцы могли посещать врачей, не выходя из дома.
В Ростове-на-Дону построили сразу несколько «гигантов», раскинувшихся на целые кварталы: квартал Водников, дом «Смычка», Андреевский жилкомбинат, дом «Молодых специалистов» по проекту Хачатура Чалхушьяна, «Новый быт», дома-гиганты № 1 и № 2 (24 подъезда, 224 квартиры). Здесь простота художественного решения фасадов сочеталась с монументальностью, удобными изолированными квартирами и благоустроенными дворами. Внутриквартальное пространство было организовано таким образом, что летом двор функционировал как место отдыха, детский сад под открытым небом, агитационный уголок, кинотеатр и даже как место сна на матрасах душными южными ночами. Во дворах находились эстрада, детские площадки, фонтаны, обширная зеленая зона. В домах – библиотека, музей, тир, опорный пункт правопорядка. По существу ростовские дома-гиганты представляли собой небольшое коммунальное государство в государстве со своими правилами, надзором, дисциплиной, регламентированным досугом.
Однако гигантские дома строились слишком долго. Жилье же для рабочих требовалось здесь и сейчас. Ждать было некогда. К тому же конструктивистам противостояло достаточно много оппонентов из числа традиционалистов, отстаивавших классические формы архитектуры (Иван Жолтовский, Иван Фомин, Алексей Щусев и др.) и подвергавших их творчество неустанной критике.
И вновь в строительную отрасль вмешалась политика. В стране завершился НЭП, начинались индустриализация и коллективизация, перекачка средств из сельского хозяйства в промышленность, переселение большого количества жителей из деревень на предприятия в города. Во многом был реализован план Государственной комиссии по электрификации России (ГОЭЛРО), у хозяйственного руководства появились деньги на масштабное жилищное строительство. Вместе с тем партийные деятели со своей стороны осуществляли в СССР «культурную революцию», которая должна была зафиксировать появление в социалистическом государстве «нового человека», у которого все должно быть красиво. В том числе и жилище. А для этого лучше всего подходили как раз классические традиции в архитектуре. Товарищ Сталин на I Всесоюзном совещании рабочих и работниц мудро заметил: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится». Для того чтобы жить веселее и работа спорилась, рабочий человек должен был возвращаться в красивый дом. Тогда он будет чувствовать заботу о себе родной партии и правительства и выбросит из головы вредные мысли. В скучных и некрасивых же домах эти мысли могут только обостриться и не туда его завести.
Авангардистские течения были объявлены «буржуазным формализмом». На них обрушились видные деятели власти и культуры. «Конструктивизм-функционализм отражает не только упадочность буржуазной архитектуры и заключается не только в отрицании ее художественно-идеологической роли, – писал нарком финансов и теоретик градостроительства Николай Милютин. – Эта вульгаризация строительного искусства является неизбежной в противоречивых условиях капиталистического мира, когда усовершенствование техники приводит не только к увеличению производительности труда и росту общественного богатства, но и к гигантскому росту эксплуатации, росту лишений для все более и более широких слоев трудящихся. В то же время развитие техники, концентрируя средства производства и обращения и обобществляя процесс труда, создает материальную базу для социалистической революции. Другими словами, развитие техники, с одной стороны, обусловливает нисходящую линию буржуазного общества, а с другой, создает предпосылки для социалистической революции».
«Конструктивизм-функционализм на Западе был закономерным порождением капиталистической рационализации, основанной на резком усилении эксплуатации, превращении рабочего в раба и придатка к машине и на полном отказе от каких-либо «фиговых листков» идейности и эстетики, – утверждал советский архитектор Николай Колли. – Перенесение на почву советского искусства идей конструктивизма-функционализма означало полное непонимание глубочайшей принципиальной разницы между капиталистической и социалистической техникой, между капиталистической рационализацией и развитием производительных сил Страны социализма».
«Конструктивизм проявил себя у нас аскетически как в отношении своего содержания (отрицанием эмоциональности и узким утилитаризмом), так и в отношении разработки форм-деталей и элементов декоративного оформления, почти полностью им отвергнутых, – резюмировал начальник отдела проектирования Моссовета и исполняющий обязанности ответственного секретаря Союза советских архитекторов Владимир Дедюхин. – Оперируя современной техникой и новыми строительными материалами и конструкциями, которых не знала старая архитектура, наши конструктивисты пришли к резкому отрыву своего мышления от архитектурного наследства мирового зодчества, пришли к замене понятия художественности понятием целесообразности. Конструктивизм и функционализм, в сущности, игнорировали задачи художественно-композиционного порядка в архитектуре».
Период рационального конструктивизма заканчивался. Наступала эпоха пышных форм сталинского ампира – пиршества духа победившего социализма.
