Эту фразу одного из архитекторов былых времен любит повторять Никита Явейн, руководитель архитектурного бюро «Студия 44», действительный член Российской академии архитектуры и строительных наук, лауреат Государственной премии РФ. За его спиной — сотни проектов, которые удивляют, ломают стереотипы, становятся символами эпохи. Ладожский вокзал, восточное крыло главного штаба для Эрмитажа, Олимпийский вокзал в Сочи — каждый из них мог бы стать главным в карьере любого архитектора. У Никиты Игоревича их десятки. В эксклюзивном интервью «Вестнику» один из ведущих мастеров нашего времени рассказал о том, как рождаются проекты, чем живет российская и мировая архитектура и почему профессионализм — это ходьба по грани, которую ты определяешь сам.
При подготовке к интервью я погрузилась в изучение проектов, которые делает ваше бюро, и, если честно, залюбовалась. Но начать я бы хотела не с них, а, так сказать, с истоков. Архитектор — одна из самых династийных профессий. Учитывая, что вы родились в семье известного архитектора-конструктивиста Игоря Явейна, наверное, никогда и не рассматривали другие варианты профессии?
У меня пятеро детей, и при этом никого в архитекторы, вроде, не намечается. Так что по поводу династийности не знаю. Что касается меня, то я был младшим ребенком в семье. И тот факт, что стану архитектором, даже не обсуждался. У меня, в общем, особого выбора-то и не было. Есть известная история, когда меня года в три-четыре спросили: «Кем ты хочешь быть?», я ответил: «На букву «и». Все стали гадать, что это может быть. После самых разнообразных вариантов я гордо встал и сказал: «Ирхитектором». И до сих пор очень доволен этим выбором, потому что с детства погружен в соответствующую среду, и как-то вне этого мира мне даже трудно себя представить.
Быть вторым в семье, тем более в семье одного из ведущих архитекторов своего времени, это всегда и почетно, и сложно. Помогал ли вам отец в профессии?
Отцу было за пятьдесят, когда я родился. Поэтому не могу сказать, что мы много вместе работали. Но уже в студенческие годы мы с братом помогали ему делать проект Дубултского вокзала (Дỳбулты — железнодорожная станция в Юрмале — прим. ред.). Первую премию получили. Но, в общем, как таковой плотной работы не было. Пожалуй, последнее — это мой диплом, проект Ладожского вокзала в Ленинграде. Самое смешное, что многие идеи этого диплома были реализованы через 30 лет в проекте Ладожского вокзала, который мы видим сегодня в Санкт-Петербурге.
Еще одна интересная работа, которую вы сделали в память об отце, но пока не реализовали, — «Амфитеатр лож».
Это была идея отца, о которой он мало говорил, но которая нам с братом понравилась. Мы нашли нарисованную им карточку с геометрической идеей, совмещающей два классических типа зрительного зала — античный амфитеатр и итальянский ярусный театр. Зрительный зал в нем состоит из секций вместимостью от 6 до 20 мест, при этом размер лож увеличивается по мере удаления от сцены. Эту идеологию мы вывели в реальную геометрию для всесоюзного конкурса «Театральная идея» в 80-е годы, где тоже получили какую-то премию. Что касается самого проекта, думаю, это что-то фантастическое. Идея очень оригинальная и такая какая-то… как будто не от мира сего прилетела. Даже удивительно, почему раньше никто до этого не додумался. Уверен, что когда-нибудь проект будет реализован.
Вы пошли по стопам отца и в реализации инфраструктурных проектов. При этом чисто внешне ваши железнодорожные вокзалы очень разные. Есть что-то, что их объединяет?
Их объединяет дикая скорость проектирования и дикая скорость строительства. Каждый раз РЖД обращалась к нам, когда возникала критическая ситуация. Первая — за три года до трехсотлетия Петербурга было решено построить Ладожский вокзал. Пока решали, осталось уже два с половиной года. Все считали, что мы не успеем, но как-то успели. Вторая — примерно такая же история, только с Олимпийским вокзалом в Сочи, над которым трудились несколько авторов и общего транспортного проектирования объект не имел. Когда уже оставалось два с половиной года до Олимпиады и все готовились к худшему, меня позвали в РЖД, вспомнив историю Ладожского вокзала и решив, что я могу выступить в роли своеобразного кризисного менеджера. Там то ли в шутку, то ли всерьез забрали мой пропуск и сказали: «Пока не подпишешь контракт, мы тебя не выпустим». Пришлось реализовывать, проектируя объект параллельно с ведущимся строительством и каждый раз согласовывая эскизы с высшим руководством железной дороги.
Особое место в вашей работе занимают проекты реконструкции исторических зданий. Самые знаменитые — реконструкция и реставрация восточного крыла главного штаба под музейный комплекс Эрмитажа и реставрация Александровского дворца с приспособлением под музей императорской семьи. Откуда такая тяга к работе с историческим наследием?
В это направление меня, что называется, вынесло. Жизнь архитектора такая: не все можно спланировать. В начале девяностых, когда у меня уже была семья, двое детей и персональная архитектурная мастерская и при этом практически не было работы, мне вдруг предложили стать руководителем органа охраны памятников. Я согласился, и девять лет возглавлял Комитет по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры Санкт-Петербурга. Начиналось это с небольшой организации, которая превратилась со временем в абсолютного лидера России. Конечно, данный опыт не мог не наложить серьезный отпечаток на мою дальнейшую жизнь, вызвав определенную профдеформацию. Немаловажно и то, что я петербуржец в четвертом поколении — тяга к работе с историческим наследием у меня в крови.
В 90-е вы создали свое бюро. Как удалось выстоять в то непростое время? Сразу ли пришло признание?
Я создал персональную творческую мастерскую перед самым страшным периодом — в 90-91-м гг. А уже в 93-м наступил кризис. Пришлось заморозить мастерскую, она лет 6 не функционировала. А потом, в начале 2000-х, пришел первый заказ, и сразу крупный — Ладожский вокзал. С места в карьер. И дальше понеслось. Знаете, мне и сейчас помогает тот багаж, то имя и то абсолютное доверие, которые я тогда получил. Например, в 2003 году, когда пришла пора реставрировать восточное крыло главного штаба под музейный комплекс Эрмитажа, эту сложную работу доверили именно мне. В чем-то это был золотой билет, который директор Эрмитажа Михаил Пиотровский выдал мне за заслуги. Честно скажу, никому бы такой проект не согласовали, кроме меня. Но у меня была репутация, которая сыграла роль. При этом многие, особенно москвичи, почему-то рванулись защищать Петербург и выступали против проекта. А сегодня это абсолютно принятая городом и, в общем, всей страной и профессионалами вещь.
Объекты культурного наследия часто считаются ношей для городов. Как вы считаете, возможно, иногда гуманнее снести ветхое сооружение и на его месте построить нечто новое?
В 90 случаях из 100 так делать нельзя. Но сегодня принятию правильного решения часто мешает существование параллельных миров — искусствоведческо-градозащитного и архитектурно-девелоперского. Одни не идут на компромиссы, другие, вообще, не понимают, как можно работать. А когда ты не понимаешь, единственный вариант — снести и что-то построить. А другой стороне нужно, чтобы ничего не происходило, они бездумно борются за здание. И это еще одна проблема — культуры созидания у нас маловато. И в том, и в другом случае мы теряем памятник. Потому что есть два способа разрушить дом. Один длинный — сделать из здания памятник, чтобы все разбежались и оно само развалится. Другой короткий — сломать его. Но никто не идет правильным путем, который заключается в понимании того, что любой памятник без новой функции умрет. Здание должно переболеть и зажить новой жизнью, иногда даже лучшей, чем была раньше. Европейцы меняют функции зданий уже лет 200-300. В России же всерьез этим занялись относительно недавно. А это целое искусство, которым нужно в совершенстве владеть. Но как владеть, если у нас нет профессии архитектора, специализирующегося на приспособлении? Такой специалист должен знать архитектуру, быть культурно образованным и разбираться в бюрократических требованиях охраны памятников. Вот этого соединения в одной профессии пока нет.
Этому не учат в наших вузах?
Этому, вообще, трудно научиться. Это постуниверситетское образование как специализация, например, у хирургов. Нужны опыт и адаптивность, потому что законодатели любят все менять, и также сильно меняются девелоперские пристрастия.
В чем главная сложность работы с историческим зданием?
Работа в исторической среде отличается тем, что вводных много. Тебе дают ограничения, заказчик выражает свои желания. И дальше уже твой творческий подход, который формируется исходя из этих ограничений. Основная работа в реставрации — определить границы, вначале писанные, а потом, что гораздо сложнее, не писанные: где предел твоего профессионального взгляда, что можно, а что нельзя. И это тонкая линия. Потому что, если ты уходишь в консервативный вариант, это все становится неокупаемо, да и, в общем, не нужно никому. Вместе с тем, важно не допустить ситуации, когда ты младенца из колыбельки выкидываешь. Вот в этом и заключается профессионализм, который, по большому счету, не что иное как ходьба по грани, которую ты сам устанавливаешь для себя в результате научно-исследовательской работы. Вообще, работа архитекторов в исторических центрах — это 80% исследования и еще 20% — работа с заказчиком.
Всегда ли удается донести свою позицию до заказчика?
Не всегда. Некоторые говорят: «Ты делай! Что ты изображаешь из себя?» Но репутационные плюсы заказчику нужны, а риски несогласований — нет. Нам часто доверяют объекты, которые до нас проектировали, но они по той или иной причине не получались. Среди таких — проект «Конюшенное ведомство», где предусмотрено восстановление флигелей, создание центрального двора для кинопоказов и концертов, двух других дворов с разборной металлической оболочкой на самонесущих колоннах, которые при необходимости можно разобрать.
Вы, вообще, не ищете легких путей. Помню историю о том, как вы перебирали здания по бревнышку, чтобы использовать их часть для воссоздания объекта. Или как оставили посреди нового проекта земляной вал в Петропавловской крепости…
Я считаю, что легкие пути к хорошему не приводят. Сфера моей профессиональной деятельности — сложные задачи в условиях жестких ограничений. Сохранить деревоземляной вал самой первой крепости Санкт-Петербурга, которую лично Петр I создавал, в качестве главного экспоната для музея археологии — уникальный случай для России. Такое решение вызвало большое удивление, но уже одобрено на Совете по культурному наследию. Моя любимая поговорка одного из зодчих XVIII века — «Не умеешь удивить — работай конюхом». Архитектор должен уметь удивлять, и «Студия 44» это умеет.
Да, но удивлять можно по-разному.
Геростратову славу никто не отменял, но мы не пойдем этим путем.
Никита Игоревич, а если говорить о современных архитектурных тенденциях, на что бы вы обратили внимание?
Они очень полярные. Европейская, в свое время социально ориентированная архитектура сама себя «выродила» в какой-то специфический бизнес, основанный на нравственности и экологии. Такой бизнес оказался даже жестче капиталистического и лоббистского. Растут региональные школы. Начинают формулировать определенную повестку самые неожиданные страны. Китай явно выходит на первое место. Думаю, лет через 10 это будет абсолютный лидер со своей национальной школой. При этом Нидерланды, еще недавний дизайнерский центр мира, немножко подмочили репутацию. Звезды перестали котироваться в Европе. Теперь они вызывают презрительную усмешку. Только в России пока не плюются при слове «Фостер».
А какое место в мировой архитектуре занимает Россия?
Мы были открыты миру какое-то время. На международный фестиваль WAF ездили успешно. 9 раз подавались, в короткие списки выходили, трижды побеждали. У других российских бюро таких достижений пока нет. А сегодня не могу сказать, что на мировой арене Россия как-то звучит. Хотя дорогая московская архитектура вышла на очень приличный уровень.
Наверное, в последнее время у наших архитекторов появились новые перспективы в плане самореализации на родине? Раньше ведь многие крупные проекты старались отдать западным специалистам.
Это комплексы на самом деле. Они в головах. Даже очень неплохие наши архитекторы почему-то думают, что у них «что-то не то». Эта некая подчиненность во многом изживается сегодня и у архитекторов, и у заказчиков. Что приводит к появлению очень сильных вещей. Наряду с этим появляется и вторичное дерьмо очень задорого. Идет определенная провинциализация с сильным дурновкусием, маскирующимся под некую самостоятельность. А на самом деле это просто отсутствие элементарной культуры.
Будем надеяться, что благодаря таким проектам, как ваши, уровень архитектуры в нашей стране будет становиться выше.
Дай бог. Главное, чтобы с головой все было нормально.
Блиц-опрос
Какое качество важнее всего в архитекторе?
Высокий общий уровень культуры — архитектура питается из культурной среды. И внутренняя открытость нужна. Наша специальность не терпит замкнутости.
Какой город можно назвать хорошим?
Это город, где удобно общаться, где все близко, много горизонтальных связей. Такого места на российской карте пока нет, есть отдельные районы в разных населенных пунктах.
В Петербурге есть такие места?
Мы сильно в этом плане отстали от Москвы — столица в пределах Садового кольца пешеходная. Но у нас в Петербурге все-таки есть несколько удачных мест, таких как Севкабель и Новая Голландия.
Через 50 лет ваше имя свяжут с каким-то одним зданием. Какое из своих творений вы бы назвали главным памятником Никите Явейну?
Если реализуют музей металла в Выксе, он точно «прошумит». Люблю Академию танца Эйфмана и деревянный крутящийся домик, построенный для нас с братом в 90-х.
Ваши планы.
Хочется уходить от глобальных историй, делать локальные объекты, как в Выксе. Но как сложится, посмотрим.
Благодарим за помощь в организации интервью пресс-службу Союза архитекторов России
