Москва, которую мы знаем по открыткам, создавалась не только зодчими прошлого. Сегодня ее знаковые здания живут благодаря мастерству Павла Андреева. Его называют джентльменом от архитектуры за редкий дар: умение встроить историю в современность так, что никто не заметит этого перехода времени. В интервью «Вестнику» руководитель архитектурной мастерской «ГРАН», заслуженный архитектор РФ, действительный член Российской Академии художеств, член-корреспондент Российской Академии архитектуры и строительных наук рассказал, как жить в разном времени и почему архитектор должен быть немного актером.
Павел Юрьевич, вам принадлежит авторство проектов реконструкции Большого театра, ГУМа, «Детского мира», объектов на территории Московского Кремля, восстановления здания манежа. Каждый из этих проектов демонстрирует виртуозное умение взаимодействовать со столь сложной материей, как исторический город. Что для вас самое главное в работе с величайшими архитектурными произведениями?
Судьбе было угодно доверить нам прикоснуться к прошлому, истории города, уникальным объектам исторического наследия. Каждый раз, работая с ними, познаешь не только историю, но и культуру самой профессии. И это в первую очередь учеба и совершенствование. Все, что приходит с изучением предмета реконструкции, сложно, и развивает тебя, заставляет искать логику мысли и суть оригинала. Каждый раз сталкиваешься с новыми вызовами: будь то ГУМ — потрясающий проект Померанцева, в структуре которого зашифрована логика удивительного торгового комплекса, пережившего века и оставшегося абсолютно восприимчивым к меняющимся требованиям жизни, или другие объекты исторической среды, в которые погружаешься, как в архивы, познавая суть и логику создателя. Даже копирование их приемов и элементов является преемственностью ремесла и профессиональной культуры.
Должно быть, нужна особая смелость, чтобы браться за такие объекты, понимая меру ответственности…
Ответственность архитектора начинается с того момента, как проводишь линию на белом листе, она стоит миллионы и должна быть четко выверена, прежде чем стать воплощенной в натуре. Это очень сложный и болезненный процесс поиска и выбора варианта, который станет достойным защиты и упорства, чтобы добиться результата, задуманного проектной командой. Мы не можем подобно художнику, писателю или артисту написать или переиграть сцену, у нас только один шанс.
Что же касается работы с такими крупными объектами, которые вы назвали, тут уже оригинал и автор в помощь, сама основа готова, надо понять, определить и найти ее естественное и гармоничное развитие. Определить возможные границы допустимой трансформации, вызванной необходимостью функционального соответствия и интеграции требуемой технологии и инженерных систем жизнеобеспечения, обеспечивающих необходимую безопасность, но не превращая объект в мумию или музейный экспонат.
Вас называли джентльменом от архитектуры за способность деликатно работать в исторической среде города. Вы специально ищете задачи со звездочкой?
Это крайне высокая оценка одного из наших уважаемых и достаточно нелицеприятных критиков. Работа архитектора, ее результат обязан быть субъективным несмотря на строгие рамки ограничений и допустимых действий, которые автор сам для себя должен определить. В этом и проявляется индивидуальность решений, хотя мы все часть эпохи, ее настроений, моды, возраста, опыта и технических возможностей, но несмотря на всю совокупность факторов, влияющих на итог, результат отражает не только социально-культурные условия, но и является портретом автора. Судьба подарила нам возможность работы в замечательном городе с разнообразными уникальными объектами, памятниками архитектуры. Выбор объекта не является прерогативой архитектора, отказ — да, такое бывает, и по ряду причин мы беремся не за все заказы, но это касается более рядовых проектов.
Город — живой организм, и новое строительство в исторической среде не только возможно, но и необходимо. Диалог эпох и стилей делает среду разнообразной и современной. Здесь важно соблюдение масштаба, логики и устоявшихся параметров застройки, соблюдения визуальных характеристик.
У города есть свой сценарий и партитура, а нарушение непреложных законов гармонии обращает на себя внимание, создавая ощутимый дискомфорт. Вкладывая серьезные средства в строительство, инвестор, естественно, ждет яркого, обращающего на себя внимание результата. Да и архитекторы тоже не лишены гордыни и тщеславия и грешат с ними на пару.
Порой, очень непросто объяснить, что твой дорогой объект, по сути, рядовой элемент уличной или квартальной застройки, его красота в правильных пропорциях, скромности убранства, качественных материалах и изящных деталях. Здания, замыкающие перспективу, формирующие угол квартала или фасад площади, обречены играть первую скрипку, быть камертоном, в тон которому строится вся рядовая застройка улицы, не привлекая к себе излишнего внимания. Монотонная, однообразная (как раньше называлась образцовая, типовая) застройка, напротив, местами требует нарушений ради создания ритма, организации доминанты. Это может быть высотный или общественно значимый объект, пространственный — площадь, сквер или парк. Далеко не всем понятен язык архитектора, чертежа или рисунка, глядя на генплан или фасад, мало кому ясны истинные размеры, пропорции и качество материалов. Информация воспринимается в соответствии с возможностью слушателя ее понять, уровнем подготовки, широтой ассоциативного словаря. Поэтому важно иметь возможность профессионального обсуждения, объяснения и защиты авторской точки зрения, дополняя проект скрытой, лежащей в истоке проекта информацией, его идеей, историей места, эмоциональным посылом и будущим, которое возникнет с его появлением. Инвестор лавирует между целым рядом ограничений и требований, пытаясь соответствовать своим возможностям и коммерческим запросам рынка, в то время как творческая инициатива архитектора, напротив, часто противоречит сложившимся трендам, создавая новое авторское произведение.
Самовыражение в работе (если это не самоцель) — естественный процесс, часть профессионального роста и развития в профессии: не только нарисовать, но и создать серьезную мотивированную базу доказательств, объясняя, что и почему надо делать именно так, а не иначе, добиваясь быть услышанным.
В последнее время я все чаще слышу, что не менее важным навыком для архитектора, чем профессионализм, является ораторское искусство.
Язык архитектора — чертеж и рисунок. Кажется, что это элементарно, посмотрите, и все станет ясно, но это далеко не так. Требования растут, технологии предлагают новые возможности, реклама становится важнее предмета или реального действия. Образ жизни, возможности, возраст, запросы, характер, социальный, культурный уровень — все это разное, но каждому надо донести суть и смысл проекта, и тут все средства хороши. Требует это все больше времени, средств и прочих ресурсов, не всегда идет на пользу делу, но что не сделаешь ради того, чтобы твой замысел не остался вымыслом.
Давно в своем интервью гроссмейстер Анатолий Карпов на вопрос, что самое главное для шахматиста, ответил: «Хорошая физическая форма». Сложно с ним не согласиться. Работа над объектом занимает не один год, иногда и десять. Выдержать это непросто, изменение требований, законов, нормативов, простая усталость, то, что сейчас называется выгоранием, собственные сомнения, и за всем этим нужно не забыть и не растерять начальную оригинальную идею и суть проекта.
Вы как-то говорили о том, что градостроительный код — закон не менее жесткий, чем закон генетического кода, его поломка ведет к уродству, а следование ему делает города и страны гармоничными. Какие наглядные примеры гармонии можете привести?
Это очень многоплановый вопрос. Гармония — некое равновесие, которое достигается балансом совершенно разных элементов нашей жизни. Архитектура по определению — создание некого комфортного жизненного пространства. А оно, как вы понимаете, бывает разное: домашнее, рабочее, для отдыха. И в каждом свои правила и баланс. Гармонии малых городов претит гигантомания. Но при этом есть потрясающее естество нью-йоркского мидтауна в абсолютной гармонии с энергией этого района, и это рядом с совсем другим «Гринвич виллидж». Не надо нарушать устав, не надо насильно «сближать город с деревней». У всего свой собственный уклад, и это очень емкое понятие, он веками укладывался и уложился, нарушение одного параметра ведет к нарушению системы, и она начинает болеть, перестает функционировать. Понадобятся годы и годы, пока не придет новое равновесие. И придет ли?! Поэтому мы пытаемся лечить городскую ткань, развивать, дополнять, но не менять. Даже тогда, когда чувствуем возможность внедрения новых элементов, ищем варианты решения и оправданные, наименее болезненные приемы и сочетания старого и иного. Иногда абсолютно новое служит напоминанием о старом, безвозвратно ушедшем и полностью забытом. Например, бизнес-центр Golden Gate на Рогожской/Сенной заставе бывшего Камер-Коллежского вала Москвы. Оригинальное авторское название объекта «Золотые ворота» — современный доминантный объект, аллюзия к Золотым воротам города Владимира, к которому и шел Владимирский тракт (ныне ш. Энтузиастов). Композиция двух объемов представляет в новых формах классический архитип арки городской заставы — въездные ворота в утраченном Рогожском валу и маркирует истинную трассировку древнего тракта. Несмотря на то, что это абсолютно новое строительство, по факту это материализация топонимики в современной градостроительной структуре. С другой стороны, есть объекты достаточно рядовые, поддерживающие масштаб застройки, объемные, пластические и цветовые решения. Кстати, цвет в городе — это очень сложно. Городская колористика может собрать или разрушить город. Мы теряем эту культуру, подменяя ее убогой палитрой фасадных облицовочных материалов и сайдинговых систем. Фасады перестают быть частью архитектуры, превращаясь в самостоятельные упражнения — суперграфику или муралы, вслед за этим здания теряют тектонику, им чужды законы пропорций.
Сегодня необходимо возвращение к активным пластическим решениям, цветовым и декоративным элементам, архитектурным деталям, металлическим деталям ворот и ограждений, скульптурным формам, мозаике и росписи. Конечно, это требует особого мастерства и культуры, да и материальных вложений, но когда заказчик идет на это, как, например, в случае с «Детским миром», где выполнены замечательные светящиеся плафоны, значение и эффект неоспоримы.
Как должен выглядеть идеальный баланс между необходимостью современного развития городов и сохранением их исторического облика? Может быть, иногда гуманнее снести ветхое сооружение и на его месте построить нечто новое, чем наблюдать за архитектурной агонией?
Единых правил нет. Безусловно, есть сооружения и даже их части, достойные воссоздания. Но за каждый элемент исторической застройки не стоит бороться. При этом в исторической среде соседство с современным, даже ультрасовременным объектом возможно. Для меня главное — вопрос масштаба и пропорций. Если новое здание не ломает общее восприятие среды, то почему бы и нет. Я не против и новых материалов, стекла, стали, композитных изделий: новая эпоха — новые технологии. Но если это ради эпатажа, ради единственной цели — удивить, обратить на себя внимание, мне не кажется это достойным усилий. Красивая, удобная и подходящая одежда та, которую ты не чувствуешь на себе и которая не оскорбляет окружающих.
Опять же, все зависит от цели, которую вы ставите. Если это, как сейчас принято называть, Iconic Building — сооружение, являющееся визитной карточкой города, и если место этой задаче соответствует, то вполне может появиться что-то, контрастирующее с окружающей застройкой, как в случае с Эйфелевой башней. Но таких объектов могут быть единицы, а выделиться хотят все. Хотя сделать дешево и скромно сложнее на самом деле. «Оскар» дают в том числе и за роли второго плана. Среди последних объектов нашей мастерской — небольшой клубный дом «Бакст» в центре Москвы в Большом Козихинском переулке. Состоящий из двух блоков, он восстановил периметр разрушенного квартала, сформировал его угол, встав в ряд традиционной московской застройки. Его высота никак не превышает окружение. Материалы и декоративные приемы более чем традиционные, основанные на уже ставшим классическим языке и элементах московского модерна. Он рядовой, но при этом личность. Здесь всего 18 квартир, проектирование потребовало много усилий и почти 8 лет работы, а радости он принес не меньше, чем иной крупный видный объект.
Андрей Юрьевич, а какой профессиональный вызов за почти 50-летнюю практику оказался самым сложным?
Достаточно непросто сказать. Все задачи по-своему сложны. Самостоятельная практика — это уже не просто остаться один на один с проектом, заказчиком, властью, без привычной опоры коллектива института, в котором раньше работал, опытных старших коллег...
Первым самостоятельным проектом в 1991 году стала реконструкция двухэтажного особняка на одной из московских улиц в центре города, Спиридоновке. Его просили переделать, может, надстроить, как и для чего особенно не уточняли. Уникальная ситуация для архитектора, казалось бы. Но тут и возникает сознание ответственности за свои действия, отсутствие опыта реального проектирования и строительства, необходимости принятия решений и уверенности в их верности. В итоге объект благополучно построен с минимальными изменениями относительно начального проекта, служит исправно новым владельцам уже почти 35 лет без перестройки, что, видимо, говорит об его удобстве и качестве, но до сих пор вспоминаю, как почти сутками был на стройке, бессонные ночные переживания по даже самым незначительным проблемам, которые сегодня счел бы рядовыми. Каждый объект по-своему сложен и в проекте, и в стройке. Проект — это модель объекта, он живет вместе с тобой все время и на бумаге, и в стройке, и после. Это надо понимать, поэтому очень важно его правильно воспитать, чтобы он развивался по заложенной структурной схеме, позволяющей трансформацию, но не нарушение внутренней натальной логики.
Так было и в проекте реконструкции ГУМа, где надо было показать, что новые мосты и эскалаторы есть логичные продолжения структуры коммуникаций на новом этапе жизни комплекса, они не уничтожают памятник, а напротив, продолжают оригинальный строй и логику, вовлекая в работу и движение весь объем сооружения.
Здание московского манежа — это 400 дней от пожара до открытия. Работа, похожая на хирургическую операцию по спасению жизни, спрессованное во времени колоссальное напряжение, проект, согласование, стройка, все параллельно. Полная концентрация в работе всех участников, архитектора, подрядчика, мэра города. Темп и динамика ударной стройки у самых стен Кремля, археологические раскопки, реставрация фасадов и лепного убранства интерьеров, пилы и стук молотков плотников на кровельных конструкциях — это как песня, музыка, которую я слышу уже 21 год.
Реконструкция здания «Детского мира». Мы были третьим коллективом, принявшим этот объект в состоянии практически 90%-го разрушения. Проект, которому свыше были ниспосланы неожиданные практические решения, позволившие решить все планировочные и технические проблемы, примирившие противоборствующие стороны общественного мнения относительно судьбы памятника архитектуры и предложенных вариантов его реконструкции и реализации. Или сооружение Бетховенского зала «у ног» Большого театра, расположенного под аван-площадью здания. Перед нами был котлован 25-метровой глубины без единой вразумительной идеи, как туда попасть, выбраться оттуда и, вообще, что там делать и как использовать. Общей идеей и эмоциональной поддержкой мы обязаны в данном случаю театру «Олимпико» Андреа Палладио, в результате чего родился проект создания трансформируемого репетиционного зала оркестра и хора, пригодного также для проведения концертных спектаклей на 300 мест одновременно с мероприятиями на основной сцене театра. Зал получился поистине рукотворным, построенным в стесненных условиях и на частично выполненных конструкциях, реально с миллиметровыми допусками механических систем и ограниченным набором исключительно негорючих материалов. Отделка его интерьеров выполнена вручную из гипса и уникальной цветной штукатурки, составленной непосредственно на месте. В последнее время мы заняты проектированием небольших жилых объектов в центре города в достаточно сложных условиях существующей застройки и массы ограничений, Работая в парадигме наших принципов и следуя коммерческой программе на фоне достаточно мощной волны «бесполой» журнальной архитектуры, стараемся сохранить свой почерк и идентичность традиционного города в сочетании с новым лицом объекта.
Мне кажется, для архитектора такие объекты, как ГУМ и «Детский мир» как роль Гамлета у актера — и манящая мечта, и высокая ответственность…
Лицедейство не чуждо нашей профессии. Театр учит нас искусству метаморфозы. Проектное задание — практически сценарий, архитектор — персонаж, воплощающий его на сцене жизни. Театр одного актера, исполняющий, порой, несколько ролей, будучи при этом и режиссером. Надеюсь, что никого не обижу, если сравню нас обоих с хрустальным бокалом, готовым принять красное или белое вино как символ перевоплощения. Актер перевоплощается в героя драмы, архитектор-переводчик материализует задачу, принимая личину пользователя, ребенка, проектируя детский сад или школу, или немощного старика в доме призрения. Мы создаем пространство для жизни многих разных персонажей и функций — это сложный и увлекательный процесс моделирования и выражения в материале образа жизни и поведения через собственные чувства. Все общество нам в помощь, формируя запрос-задачу и ожидание современного человека. Мы же стараемся понять и сыграть — построить будущее. В целом градостроительство и архитектура — полное отражение социально-экономических отношений. Если мы бедны материально, но воодушевлены идеей, возникает, например, конструктивизм. Если мы бедны духовно, но обеспечены технически и материально, возникают безликие невыразительные города и объекты. Это просто понять, но непросто в этом себе признаться и ответить, что и для кого мы строим, кого мы вырастим в воздвигнутых нами «стенах».
Как вы считаете, какой будет архитектура через сто лет?
Не знаю. Много думаю об этом, нахожу цикличность в моде, вкусах, усталости от трендов и возвращении пристрастий. Жизнь циклов и их смена стали очень быстрыми. Они практически не успевают сменить один другой, накладываются и сосуществуют параллельно. Такова реальность. Надолго это или только переходный период к чему-то, что должно сформироваться и стать новой моделью будущего, не знаю, но думаю, что это займет время и дождется нового поколения. Пока надо озаботиться сохранением культуры, не отвергать накопленных знаний и умений, отказаться от революций, приняв эволюцию как единственно возможный путь прогресса, а не отвергать прошлое как ошибку истории. Ошибки, равно как и достижения, нельзя прятать и забывать, мне претит искусственная резкая смена курса под видом поиска новаций, и своей работой я этому активно сопротивляюсь. Никому не собираюсь запрещать выбирать свой путь, глупо было бы стоять на пути паровоза. Надо, все же, отметить, что сегодня мы прошли уже некоторый путь огульного следования журнальной моде, стали проявлять больше уважения к натуральным материалам, обращать внимание на благоустройство, внося элементы индивидуальности в архитектурные решения. Правда, все же, падки на новенькое, споткнувшись об южно-азиатские, корейско-китайские аналоги, забывая, что это вторичные ремейки западных примеров, вновь пьем седьмую воду на киселе. Когда-то в студенческие годы мне объяснили, что не надо срисовывать с журнала проект, в основе которого лежат не узнаваемые мной классические основы. «Срисовывай тоже с Палладио, учиться стоит на первоисточнике, а не по христоматии», — объяснил мне тогда преподаватель. Наверное, этот период пройдет и мы вернемся к пониманию того, что трудимся для человека, а не для рынка, для жизни, а не для продажи видеоролика или 3D-рендеров в рекламном проспекте риелтора.
Блиц-опрос
Если бы вы не стали архитектором, то кем бы были?
С детства я был не чужд рукоделию, лепил, моделировал. Хотел стать хирургом. В старшей школе — художественная и театральная студии, лекции по истории искусства. Однако книжная и научная деятельность меня не увлекала, вот и случилась архитектура, она и захватила меня полностью.
В чем заключается главный талант архитектора?
Дар архитектора — видеть результат. Скульптор, глядя на бесформенный камень, видит в нем свое будущее творение, а архитектор, напротив, в прозрачном эфире пространства материализует новую природу.
Были ли у вас случаи, из-за которых вы думали: никогда больше не буду заниматься архитектурой?
Несколько раз я готов был сменить профессию на более спокойную, не такую энергетически затратную. Пробовал себя в скульптуре, книжной графике, сценографии. Это были хоть и кратковременные, но серьезные периоды работы, давшие мне понять, что ничто не приносит той энергии, того риска, того чувства ответственности, которые дарит архитектура.
Опишите портрет своего лучшего заказчика.
Лучший заказчик, как и любой другой член команды, тот, кто понимает свою роль и не переходит границы, оставаясь в рамках своей ответственности. Это божий дар, внутренняя интеллигентность. Слава богу, мне везло и продолжает везти с коллегами.
Назовите одну деталь в городской среде, которая вас радует.
Не могу выделить какой-то один элемент. Это комплексная позиция, заключающаяся в общем уровне комфорта. То место, где мне ничего не мешает, не раздражает визуально и не угрожает физически. Как правило, это старый город, возникавший на протяжении целого ряда лет, а не единомоментно.
Через 50 лет ваше имя свяжут с каким-то одним зданием. Какое из своих творений вы бы назвали в будущем главным памятником Павлу Андрееву?
Это вопрос общей культуры общества и места профессии в нем, будут ли, вообще, потомки вспоминать какие-то имена. Сегодня, к сожалению, ни одна публикация в журналах, рекламирующих те или иные проекты, не сопровождается фамилией архитектора, ни один рекламный щит не подписан. Я считаю это большой потерей культуры.
Раньше власть понимала роль созидателей, прославлявших эпоху, и умела гордиться современниками. Видимо, мы стыдимся или нам нечем гордиться? Ботичелли обязан своей известностью Медичи, а Микеланджело — Папе Римскому, советские люди знали имена строителей высоток Москвы и ДнепроГЭСа. Уверен, что не посмертная слава была стимулом их творчества, да и меня это не так уж заботит.
Благодарим за помощь в организации интервью пресс-службу Союза архитекторов России
